Журналист Павел Казарин рассказал, что на севере Харьковской области в приграничье вещает российское радио “Жизнь”.
БЛОГОСФЕРА|Кочегарка. Примерно каждые пятнадцать минут попса замолкает и хриплый голос начинает убеждать слушателей “не помогать украинской армии”. Увязывает тяготы и лишения с самим фактом вооруженного сопротивления. Уверяет, что Украина потеряла убитыми 170 тысяч солдат и призывает украинцев “вырваться из лап Зеленского”.
Каждый раз это нас очень веселит.
РФ ушла из этого региона так же стремительно, как и зашла. О ее присутствии напоминают лишь взорванные мосты, обстрелы, радио, вещающее из Белгорода, и брошенные при отступлении школьные учебники. Даже по российским законам они уже незаконны: печатались летом, а потому типография не успела перекрасить украинский юг в цвета российского флага.
С первого дня войны Москва надеялась, что сможет расколоть Украину. Она пыталась вбивать клин между востоком и западом. Между армией и политическим руководством.
Путин призывал украинских генералов “брать власть в свои руки”, а его пропагандисты горевали над судьбой киевлян, “стонущих под пятой галичан”.
Кремль так долго уверял себя в искусственности украинского государства, что и теперь продолжает надеяться, что украинские внутренние заборы окажутся выше крепостной стены по периметру.
Когда выяснилось, что российскую армию никто не считает “освободительницей”, она превратилась в “армию-вымогательницу”.
Ракетные удары по инфраструктуре – это попытка взять в заложники тыл, чтобы обменять его благополучие на переговоры. Попутно – это все та же попытка вбить клин между гражданским населением и армией.
Москва мечтает о том, чтобы украинские обыватели воспринимали отсутствие света и воды как результат действий именно украинской армии. Мол, это вам “за Крымский мост”, “за Черноморский флот” и “за Херсон”.
Впрочем, глобальное российское непонимание природы украинского государства проявилось и тут.
Ракетные удары призваны были сломить Украину, но рискуют лишь сплотить. Подмены не происходит – и ответственность за холод и темноту украинские граждане не спешат возлагать на успехи собственной армии.
Вместо внутренних окопов появляется общий этический контур. А повсеместность ракетных ударов дарит единство судьбы прифронтовым регионам и тем, что находятся в глубоком тылу.
Ракетный террор задумывался как инструмент разобщения, но превратился в свою противоположность.
Я помню, как в начале войны во многих городах вошла в практику светомаскировка. Тогда смысл ее был не до конца понятен: на дворе не 40-ые годы прошлого века, самолеты не скидывают бомбы на световые пятна, а ракеты летят по координатам и траекториям. Мы еще шутили, что единственный смысл – это дисциплина: светомаскировка и комендантский час – как ежевечернее напоминание о войне.
С того момента, как РФ начала бить по украинским ТЭЦ, бытовая светодисциплина – в самом своем широком смысле – обрела практический смысл.
Рынок коммунальных услуг окончательно лишился рыночных законов. Привычку транжирить уже не получится оправдать готовностью оплачивать коммунальные счета. Киловатт стал стоить много дороже, чем прописано в платежке.
Готовность экономить теперь превратилась в тест на солидарность. Готовность помогать соседям – тоже.
Десятилетиями Украина по инерции воспринимала Вторую мировую в качестве “главной войны” собственной истории. Ее масштабы и повсеместность стирали грань между тылом и фронтом. Ее тотальность рождала многообразие “семейных историй”, которые – при всех отличиях – имели между собой что-то общее.
А теперь РФ делает все, чтобы нынешняя война стала новой главной войной для Украины и украинцев.
Каким бы аполитичным ты ни был – сложно спрятаться в лакуну бытового комфорта, когда этой лакуны нет.
Каким бы человеком мира ты себя ни считал – трудно игнорировать тот факт, что тебя готовы убить за твое гражданство.
Уже не требуется шести рукопожатий, чтобы познакомиться с семьей погибшего солдата.
Волонтерство перестало быть исключением, превратившись вместо этого в правило.
