Нажмите "Enter" для пропуска содержимого

Незабываемая Горловка

Книга киевлянки Ирины ОМЕЛЬЧУК «Незабываемое» была издана в прошлом году. По сути это автобиография, и в ней Горловке, где автор жила в 1930-40-х, посвящен солидный кусок. Читателей «Кочегарки» могут заинтересовать воспоминания Ирины Омельчук об этом непростом периоде в истории страны и Горловки. Факты упомянуты любопытные. Книга написана на украинском языке.

Приезд в донбасс

Весной 1931 года мы с мамой поехали к отцу в Новогорловку. Эту поездку я до сих пор вспоминаю, удивляюсь и горжусь своей мамой. Молодая женщина (33 года), а нас пятеро детей в возрасте от 12 лет до 5 месяцев, да еще 80-летняя прабабушка. Вагоны были переполнены. В Лозовой нужно было пересаживаться на другой поезд. Негде присесть, чтобы покормить малыша. Мы держались друг за друга, тянули узелки с вещами.

Наконец-то подали наш поезд. Как будто происходило великое переселение народов. И так оно и было. Тысячи людей ехали на Донбасс с надеждой на лучшую жизнь.

Отец работал коногоном-копачом на строительстве в Новогорловке. Тут я впервые увидела такую силищу людей, которые вручную готовили место под фундамент азотнотукового завода. «Это ж сколько хлеба нужно, чтобы всех накормить, – подумала я. – Правду сказал учитель, что хлеб нужен и рабочему классу».

Жили работники в деревянных бараках неподалеку. Там и нашли кров. Люди по-доброму к нам отнеслись, выделив угол. А вскоре мы переехали на шахту им. Калинина, куда папа пошел грузчиком. Работать под землей мама не пустила, хотя там платили больше. Жилье пришлось искать в селе Байрак, находившемся рядом с местечком за яром (в тот момент поселок шахты им. Калинина действительно был практически автономным поселением – А.М.)…

Каким был голод

Папа уходил на шахту рано утром. Я помню его лопату. Она была так натерта углем, что блестела и казалась совсем тоненькой. Мама, приготовив завтрак, шла занимать очередь за продуктами: все было по карточкам – хлеб, крупы, сахар. В 1932-м мы еще не чувствовали голода. Отцу выписывали по 1 килограмму хлеба на день, а иждивенцам – по 400 граммов. Молоко приходилось покупать на рынке. Сестра Паша и брат Гриша учились в первую смену в средней школе, стоявшей в центре местечка. Я ходила во вторую смену.

Осенью мама заболела тифом. Но, слава Богу, выздоровела. Домой она вернулась сильно похудевшей и без своей прекрасной косы. Вскоре нам дали отдельную комнату в бараке на территории шахты. Там родилась сестренка Вера, но прожила всего два года.

С января 1933-го начались перебои с продуктами. Ранней весной отменили выдачу хлеба иждивенцам. Один килограмм хлеба на наши семь душ, и не из чего сварить суп или борщ. Мы не имели права отправлять на работу голодного отца, которому восемь часов нужно было грузить уголь в вагоны. От принесенной буханки мама отрезала детям кусочки размером со спичечный коробок. Это была дневная порция. На пустой желудок я не могла высидеть уроки до конца. Кружилась голова от шума. Я придумала сказочный камень, который стоит просто полизать – и чувство голода исчезнет. Надо мной смеялись…

Едва взошла трава, мы с сестрой пошли по ярам искать конский щавель, из которого мама варила борщ. Когда удавалось собрать много щавеля, несли на базар в Новогорловку. Продавали на кучки за копейки, на которые брали пшена или картошки. Неподалеку от шахты был совхоз. Мы пошли туда искать работу. Взялись полоть посевы, за что с нами расплачивались тарелкой чечевичного супа. Много подростков работало. Запомнилась девушка с Полтавщины Ганжа Килина. Она рассказала, что в ее селе много людей умерло от голода. В первый же день я не выполнила норму, и меня отказались кормить. В слезах вернулась домой.

Жизнь во время страха

Потихоньку жизнь налаживалась. Отменили карточную систему. Нам дали старую хату у самого террикона, который в дождливую погоду начинал дымить, отравляя воздух. А мы радовались, что наконец-то свой дом и ни от кого не зависим. Родители наконец-то смогли купить швейную машинку «Зингер», которая строчила даже материал из старых шахтерских фуфаек. Мама шила детские вещи, а папа занимался обувью для нас.

Самые светлые воспоминания того периода – поездка в пионерский лагерь. Он располагался возле ставка в лесу. Там я провела все лето 1934-го. А на зимних каникулах под пионерский лагерь отдали дом отдыха горняков шахты «Юнком». Я впервые увидела новогоднюю елку, побывала будто в сказке, встречая 1935 год. Летом же я получила путевку в пионерский лагерь в Святогорске.

Счастливый для меня был 1936 год. Я успешно закончила 7-й класс и поступила в Енакиевский (тогда назывался Орджоникидзевский) педагогический техникум. Отца выбрали в местный профсоюзный комитет. Весной 1937 года он был делегирован на Стахановский слет Донбасса, который проходил в Сталино. Там папа получил награду – именные часы с надписью «Приходько В.Г. от наркомтяжпрома Л.М. Кагановича». Сам народный комиссар и вручил.

…27 декабря 1937 года папу арестовали как врага народа. На него написал донос, как потом выяснилось, один землячок. Я помню, накануне дня ареста в техникуме был предновогодний вечер художественной самодеятельности. А я себе места не находила, на сердце была необъяснимая тоска. На следующий день поспешила домой. Автобусного сообщения не было, пешком – 20 километров. Переступив порог дома, я увидела маму в слезах. Она рассказала: «Пришли ночью трое незнакомых человек, устроили обыск, а потом забрали отца».

Маме нужно было самой заботиться о детях. А у нее не было ни образования, ни специальности. Хорошо, что мне и Паше, которая училась на предпоследнем курсе коксохимического техникума в Сталино, давали стипендию. Мы ею и обходились, даже выкраивали сколько-то рублей, чтобы дать маме на младшеньких. Она устроилась на работу выборщицей, в смысле, выбирала куски угля из породы на ленте транспортера. А я, вернувшись на учебу, ни с кем не могла поделиться своим горем. Десять лет отец провел на Колыме, строил Магадан. Вернулся в 1947 году и через десять лет умер.

Репрессии затронули и техникум. Помню, как забрали учителя зарубежной литературы – человека знающего, интеллигентного. Тогда было принято проводить митинги, чтобы засудить «происки врага народа». С такой речью выступил директор техникума Терещенко, уважаемый педагог и руководитель и просто видный мужчина. Когда он говорил, у него срывался голос и дрожали руки. Через несколько дней и за ним пришли.

Если бы не война

По окончании педтехникума в 1939 году меня направили в Горловскую начальную школу №35. Она располагалась в двух двух-этажных зданиях на территории шахты «Кочегарка». Дали мне 3-й класс. Учеников было около 30 человек, потому дополнили переростками. И с такой неоднородной массой детей было трудно работать. Жила я в доме для учителей по ул. Пионерской, 12. В первый год работы меня взяли на квартиру директор школы Иван Семенович и его жена, тоже учительница. Потом уже жила с подругами. На 1941-й я запланировала поступать в Днепропетровский университет. Решила, что лучшей подготовкой к вступительным экзаменам будет учеба в 10-м классе вечерней школы. Запомнился учитель русского языка и литературы Сергей Николаевич. Это был немолодой, опытный, широко эрудированный педагог. По секрету мне сказали, что он родом из дворян, потому лишен права преподавать в вузах.

Однажды, возвращаясь от родных с шахты им. Калинина (нужно было пешком дойти до Новогорловки, откуда шел трамвай в Горловку), я познакомилась с лейтенантом-пограничником по имени Борис. Этот высокий стройный парень со смуглым симпатичным лицом служил на западной границе, а в Горловку приехал в короткий отпуск. В тот день мы долго бродили по улицам, обходя мою Пионерскую, 12. Потом сидели на лавочке. Я получила от него несколько писем. Почтальонша весело меня звала: «Мадам Панфилова, вам письмо». Возможно, я бы ею и стала, если бы не проклятая война»…